Орынянская Полина Валерьевна, г. Балашиха
***
Я не жалею пролетевших лет –
пускай летят, пока они крылаты.
Но этот год уйдёт, не отболев.
Тяжёлый год, кровавый и треклятый.
Руины, смерть и горечь тёмных рек.
Подсолнухи, неубранные с лета.
Солдаты, дым и снег, идущий следом,
и трупы, запелёнутые в снег.
Но я обычный русский человек,
и значит, мне нужна одна победа.
Кляни меня, кричащий «нет войне!».
Я дикий орк, ты белая ромашка.
Вся эта грязь и кровь болит во мне.
Мне страшно
до каменного холода в груди
не победить,
не выстоять, сломаться,
оставив мир безумцам и паяцам.
Но прорастает в донной глубине
негромкий свет, посеянный метелью.
И бледный конь, и всадник на коне
всё ближе и отчётливей в прицеле.
***
– Господи, сколько же гибнет людей, –
плачет и вяжет, вяжет.
– Мама, война же, ну как без потерь.
Мама, война же.
Веточки-руки, морщины-печали.
Восемь десятков – не шутка.
Помню, мы в детстве в войну играли.
Мама ругалась жутко.
Но в гаражах окопались фрицы,
а в куклы играют дуры…
Рыжие блики слетают на спицы.
В солнечном свете пыль золотится
под стареньким абажуром.
Вечно просили – купи автоматы,
мама, ну, что тебе, жалко?..
И пацаны нам строгали по блату
палки-стрелялки.
– Ты их в кладовку прятала даже,
думала, не найдём там…
Мама кивает и вяжет, вяжет,
вяжет носки для фронта.
***
Не помню ничего за этот год.
Ни май, ни мотыльков на горном склоне.
И как гудел на Волге теплоход –
не помню.
Я помню страх, сквозящий, ледяной,
химеру – смесь бессонницы и крика.
Я трудно привыкала жить с войной.
Я не привыкла.
Ещё я помню яростный азарт –
ребята наши брали Мариуполь…
Я думала: вот вишни облетят,
и, может быть, война пойдёт на убыль.
Я пробовала прятаться в делах.
Я уезжала – как, куда? Не знаю…
Я помню в небе серый пух и прах —
не облака, а пух и прах до края.
Я помню, что молилась, как в бреду,
всю осень — неумело, бестолково.
Хоть от кого-то, может быть, беду
и отвело моё простое слово.
Не помню первый снег – сплошная мгла.
Но помню боль отчаянно и остро,
и гнев, и стыд, когда я поняла,
что верить трудно, а сломаться – просто.
Я оглянусь назад – стоят стеной
подсолнухи в снегу, черно и никло…
Я долго привыкала жить с войной.
Я не привыкну.
***
Хлебаешь эти новости до дна.
До желваков молчишь, почти не дышишь –
и чувствуешь, как ярости струна
звенит – и каждый день октавой выше.
И бережёшь – не лопайся, звени,
напоминай с восхода до заката,
что там сейчас в окопах, чёрт возьми,
моя судьба решается, не чья-то.
Что вот мой дом – под крышей, без прорех,
что вот поля – без гари лесополок,
что помнить мне по гроб любого, всех,
кто за меня поймал дурной осколок.
Что если дам однажды слабину
и оборву внутри струну вот эту –
предам себя, предам свою страну.
Живых и мёртвых. Веру и Победу.
***
Эта ночь в феврале. Этот холод в спине.
Это новое старое слово «война».
Было утро и серое небо в окне.
Тополей заскорузлая тишина.
Было страшно – не врать же себе и другим.
Но, как в детстве моём перед дракой бывало,
зацветало в груди сумасшедше и ало,
закипало внутри: всё равно победим.
Мы искали слова. Мы искали своих
среди душного морока прежней эпохи.
Как же нас презирали с тобой лжепророки
за надежду и веру… Да к чёрту бы их.
Я простой человек. Я ничуть не солдат.
Я в разгрузке сто метров едва ли осилю.
Но, наверно, я тоже спасаю Россию
и достойна одной из высоких наград:
чтоб однажды звенящей по-птичьи весной
было много тепла и прозрачного света
и ребята живыми вернулись с победой.
Каждый мальчик. Живым и здоровым. Домой.
Капустина Ефросиния Игоревна, Санкт-Петербург
* * *
коврики шуршат
вот бы убежать баловаться к деду
пахнуть земляникой костром омлетом
тестом на дрожжах
голоса дрожат
сизый страх корёжит мою планету
но давай попробуем не об этом
вот воды ушат
да овёс не жат
я хочу пройтись по весне по лету
где ничьи тела не лежат валетом
а они лежат
* * *
Иди, милок, иди, иди, смотри,
как бабушка бредёт повдоль реки и
бормочет «гуси-гуси». Раз, два, три…
Снаряд летит под пенье ектинии.
Иди, милок, послушай, погляди,
как пахнут ряской, гарью, зверобоем:
платок бабулин, палка, бигуди
и гусьи туши на тягучем зное.
Иди, милок, иди давай, живи:
за бабушку, за гусиков, за выжить.
Ох, Боже, сохрани да отжени.
Крадётся котья маленькая рыжесть…
…а гусиков несут, несут, несут,
июньский ветер пух сдирает с тушек.
Пусть бабушка в раю сварганит суп,
и внучикам наделает подушек.
* * *
Не ходи за камень, не кличь беду…
Ко́мони лакают шугу́, бредут
за хозяйским кличем.
За Ветла́нов камень ведёт тропа.
Ворочусь, родная, чуть погодя,
с россыпью брусничин.
Сорни-най ночует в своём лесу –
отыщу, изведаю, отнесу,
схороню, где ди́че.
Волоча́тся воины в полусне,
серая ворона хрипит в сосне –
грезит о добыче.
Не ходи за камень, не кличь беду…
Баба просыпается во бреду,
голосит по-птичьи.
* * *
И наво́все мне нечего туть бояться.
По весне плывут дед Мазай да зайцы,
подбирают всех.
Стариковский смех
обещает чаю и одеяльце.
Ну, давай же, родная, на берег пяться.
По большой воде дед Мазай со станции
приплывёт за мной, за промокшим зайцем,
повезёт наверх.
Вены русских рек
по весне разрезаны и гноятся.
Не боись, починим. Держись-ко пальцами.
Малофеева Екатерина Сергеевна, Чита
Руки держали оружие или ключ —
пахнут металлом навязчиво, чужеродно.
Камень на сердце тяжек, а взгляд — колюч.
Сбудется, нет — ну как небу теперь угодно.
Выбиты стёкла — я наново застеклю.
Наново полюблю, отпущу свободным.
Смерть, возводимая толпами в абсолют,
снова становится жизнью поочерёдно.
Кто сверху смотрит, верни все, уравновесь.
Лямкой подшитой детского сарафана
тлеет полоска заката, о даждь нам днесь
знаний, как жить в платоновском котловане.
Этот вернулся, да только пришёл не весь,
сорванной пломбой болтается на стоп-кране.
Наши стихи для бессмертного времени – взвесь,
лёгкая пенка перекиси на ране.
***
… мебель отца пахнет пылью, чужой болью. Я эту боль вылью наземь на травополье, пусть прорастёт горьким чахнущим горицветом.
Старые книги Лорки, выцветшие портреты, часики в халцедоне, ваза с карандашами.
И под теплом ладони вздрогнули, задышали косточки клавесина.
Будто бы оживает тёмная древесина, рана штык-ножевая, лаковые щербинки —
время её кусало ласково, возле спинки лакомого сандала.
И рассечён картечью, дробной, слепой, точной,
надвое мир невечный, ветхий, большой, прочный.
Прахом, как покрывалом, бывший наш дом укрыло.
Прошлое воевало с будущим.
Победило.
***
… и третий день собака чья-то плачет. Соседский сад прополот и умыт,
раешной сценкой их несложный быт виднеется в окне осевшей дачи
гадательно, сквозь тусклое стекло. Слагать слова – такое ремесло,
что от него ни денег, ни отдачи, но так болят несказанные строки,
что невозможно было промолчать. Автобус поселковый замурчал,
вспорхнули вдруг испуганно сороки. Нехитрая механика любви:
я помню, а ты вслед благослови и обреки на новые уроки.
***
Глядит в меня с балкона пустота,
под пристальным, недобрым этим взором
рисую пальцем на стекле узоры,
нечастые цвета пересчитав:
художник по белилам чертит охрой,
земля бела, сосновый ствол смолист.
Нетронутый так чист и страшен лист,
как зеркало, в которое не смотрят.
Свет — дрожащая завеса, отливает золотым.
Листья жгут. По краю леса стелет сентябрёвый дым.
Дымокурня, смоловарня. Видишь сквозь стволовый строй:
Облака отрезом марли, вдоль подкрашенной зарёй,
Небо прячут между сосен. День — с иголочки новьё.
У судьбы судьбы не просят.
Это жизнь.
Живи ее.
***
Цвет черемухи медвяный, говорок ручья.
Смысл знаю первозданной этой речи я.
Чей-то голос, слышишь, слышишь? Плачет обо мне,
Он все тоньше, тише, выше. Вылакать весне
до серебряного донца колокольный звон.
Майский хрусткий ломоть солнца в паволне окон.
Как подсолнушная мякоть, мокнут облака.
Я устал о прошлом плакать, прошлого алкать.
Унесла мои печали талая вода,
и напевы отзвучали раз и навсегда.
***
Между гор — тропинка к Богу, режет небо твердый склон,
и не спит моя тревога — неглубок аптечный сон.
Медный камень — синь да зелень. Кто хозяйка снежных гор?
Безразделен, беспределен, открывается простор.
Встать на цыпочки и трогать твердь небесную за край,
вьется лунная дорога, засыпай и забывай.
Над огнями заводскими загорается звезда.
Жизни истинное имя вдруг промолвит высота.
Скоро съест рассвет багровый пятиутреннюю марь.
Не вместит такое слово человеческий словарь.
***
В маршрутке одинокая старуха пристала с разговорами к мальчишке,
а он кивает, слушая вполуха былички о потерянной сберкнижке.
«И я спросила (это между нами) у домового…» Смотрит, смотрит строго.
«Вчера я отстояла службу в храме, сказала: я хочу увидеть Бога»,
а батюшка в ответ: «Ослепнешь, дура!».
Прислушиваясь, замерли соседи, рассказчица задумалась понуро,
закончилась нескладная беседа. Я шла и долго думала об этом,
на солнце щурясь в мареве прохладном. Цена невелика того запрета.
Ослепнешь, дура. Ну и ладно. Ладно.